Теперь я думал: эти, верхние, наверно, тоже едят с пола?

Упавший кусок не давал мне покоя. Я никак не мог отвлечься от догадок и норовил отыскать на тарелке тот самый ломтик. В конце концов, кажется, преуспел: к его краешку прилипли волосок и ворсинка.

Могу точно сказать, когда влюбился в Риту. Произошло это в магазине. Она покупала пшено и творог. И куриные яйца. И едва сложила покупки, сумка выпала из ее рук на каменный пол. Все разбилось, перемешалось… Тут я и догадался, насколько она слаба и беззащитна. Мне стало ее жаль… Но я подумать не мог, что это любовь.

А до Риты встречался с Татьяной, она представлялась мне идеалом женщины. Но как-то раз в театр надела бархатное платье, которое удачно скрадывало минусы ее фигуры: низкую попку и отсутствие талии. Из-за этого платья я стал ее побаиваться. Подозревать, что она, как и другие люди, что-то от меня скрывают. Живут недоступной, непонятной жизнью: шьют выходные наряды, считают необходимым их иметь — то есть следуют каким-то законам, которых мне не постичь и не уразуметь. И эта моя отгороженность от жизни или, вернее, неспособность чего-то ясного и очевидного для всех остальных затвердить — больнее всего меня ранили.

Хотя внешне я произвожу впечатление уверенного в себе человека. Когда смотрюсь в зеркало, понимаю: должно казаться и, наверное, кажется — этот своего не упустит. Но я как раз упускаю. Добиваться, требовать, настаивать — не моя стихия.

Такое несоответствие облика и сути — повод для постоянных размышлений. Откуда робость и стремление держаться понезаметнее и в сторонке? Откуда убежденность, что я всегда и во всем лишний? Это — врожденная особенность или результат приобретенного опыта?

Возможно, по этой же причине мне разонравилось фотографироваться. Раньше я любил собирать свои изображения. А потом пронзило: ведь фиксирование мгновений есть накапливание собственного умирания. Равнодушная машинка схватывает твой облик и прикнопливает к бумаге — словно бабочку для коллекции насаживает на иглу.