Флинт. Ну, пошли, ребята, но сперва продефилируем вокруг рыночной площади во славу короля Георга!
Первый солдат. Премного благодарны, ваша честь! Пошли! Да здравствует святой Патрик, наш командир и крепкое пиво!..
Сержант Траунс, капрал Флинт и солдаты уходят.
О'Коннор. Идите, идите, беззаботные бродяги! Горько подумать, что эти бедняги не имеют корки хлеба на той земле, за которую они готовы умереть...
Входит доктор Рози.
А, любезный доктор, мой маленький Гален! Есть какие-нибудь новости?
Рози. Нет, мой Александр Великий, никаких. Судья по-прежнему в ярости. Я снова пытался прощупать его пульс насчет нашего дела и, полагая, что его ярость пошла на убыль, хотел прописать ему добрый совет, но ничего не вышло. Он говорит, что вы с вашими головорезами замышляете покушение на его жизнь, и клянется, что предпочел бы увидеть свою дочь в горячке, чем в объятиях солдата.
О'Коннор. Даю слово, армия ему это припомнит! Что ж, раз так, я сначала женюсь на дочке, а уж потом спрошу согласия отца на брак.
Рози. Значит, с приданым дело плохо, а?
О'Коннор К черту приданое! Пропади оно пропадом! Лоретта так прелестна...
Рози. Правда, истинная правда. Я вижу, что вы за безыскусственные прелести, а? Никаких прикрас, никаких румян, никаких прихорашиваний в старости, а?
О'Коннор. Ей-богу, доктор, вы угадали. Лондонские дамы слишком уж хороши для нашего брата. К тому же они так защищены, у них в кринолинах такие укрепления из обручей, такой бруствер из китового уса, что его не пробить и пистолетной пулей, не то что стрелой Купидона. На голове башня на башне; тайные склады оружия в виде черных булавок и шпилек, а сверх всего штандарт из перьев, достойный кавалера ордена Баня. Сказать правду, я скорее обнял бы вооруженную до зубов амазонку.
Рози. Истинно так, мой Александр! Точь-в-точь мой вкус!
О'Коннор. Затем, доктор, я ценю в женщинах скромность, но пусть они не прячут лиц... под краской. Я за живые краски розы. А у этих знатных дам где уж быть румянцу после полуночных беспутств! Да ему и не проступить на лице сквозь слой румян. Румянец застенчивости прелестен, но нет ничего бесстыднее, чем румянец смывающийся.