– Марина Титеевна, только без скандалов, пожалуйста, ладно? Сейчас скандалов не надо… наверху все потихоньку объясню… Какого хрена, в конце концов, вы приперлись сюда в такую рань?!

– Концерт… ну, концерт, куда меня приглашали, в Доме Толерантности, перенесли на после обеда! – крикнула Марина Титеевна. – Уберешь ты, наконец, эти бумажки (пнула ногой бумажный сугробик), я долго буду сидеть? Мне полы надо, ведро остывает!

Акчура глянул на Исава, но тот сидел как восковой и участвовать в ползании по полу не собирался.

Губы Исава словно прятали улыбку – явление Титеевны его не сконфузило.

– Хорошо… – сказал Акчура, начиная с ненавистью, хотя и довольно аккуратно собирать листки обратно в пакет. – Наверху поговорим…

– А я, между прочим, тоже не дура – давно догадывалась, чем у вас дружба пахнет! – говорила Марина Титеевна, с презрением любуясь, как

Акчура ползает перед ней с пакетом.

– Все-то у вас, Марина Титеевна, чем-то пахнет! – огрызался снизу

Акчура. – Нос потому что суете везде…

– Сама я, что ли, в подвал этот нос сунула? Ты мой нос сюда сунул…

Я же как прислужка тут: полы помой, трусы-носки стирай, корми…

– Корми?! – Акчура даже приподнялся с пола. – А кто вас саму кормит, а?

– Пока был жив твой отец…

– Ноги поднимите! – оборвал ее Акчура, подбирая те самые листы, которые она пару минут назад пинала своими кроссовками (а он еще ей из Англии эти кроссовки вез, дурак).

Мачеха обиженно поднялась и отошла на убранное место. Исав улыбался.

– Чувствовала я, что у вас за дружба… а теперь коркой хлеба попрекают…

– Да идите вы с вашим хлебом! – буркнул Акчура.

Исав, наконец, не стерпел и задрожал от смеха.

– Дружба! – выпрямился в свои метр восемьдесят Акчура. – Да вы посмотрите на него – он же психический… он же смеется!

– Ты сам будто на Кашмирке не учился, – подколола мачеха.

Акчура, не отыскав подходящих слов для обороны, пнул принесенную сумку.