Это было вскоре после овладения Городком, в самом конце декабря сорок третьего года.

В морозном тумане тускло мерцали костры, зыбкие отблески пламени ложились на истомленные лица красноармейцев. Натянув поверх шинелей задубевшие плащ-палатки, бойцы зябко подремывали, ожидая, когда в котелках закипит вода. Две недели непрерывных боев и пеших маршей под Невелем и Городком измотали их донельзя. Наконец-то наступила долгожданная передышка и можно укрыться от ветра в овражке, присесть на замерзшие кочки и пеньки, не хоронясь от пуль и снарядов, обсушиться у огня.

В тот час и подошел к своим минометчикам гвардии лейтенант Некрасов, оглядел усталых ребят, и захотелось ему развеселить их и ободрить.

— Что приуныли, гвардейцы? — спросил он. — Все же прекрасно: и наступаем вовсю, и живы-здоровы. Только, конечно, выспаться нам не придется, не выйдет…

— Ясное дело, — ответили ему. — Как захрапишь, тут и команда — подъем.

— Эх, бы теперь в теплую избу, на солому, переночевать минуть шестьсот, да еще…

— Пока такое удовольствие не предвидится. Так что нечего зря время терять, давайте-ка песню споем!

— Это можно.

И Некрасов завел песню. Голосом он не отличался, зато музыкальный слух и память на слова и мелодии имел отменные. Нотную грамоту изучил еще в седьмом классе, в струнном кружке у Мишариных. Пел, как говорится, не голосом, а душой.

Запев его подхватили.

С того декабрьского вечера ротные, а то и батальонные «концерты» повторялись нередко: как выпадает кратковременный отдых, раздается голос ротного командира. Пел он и на марше, чтобы веселее было шагать и тащить увесистые «самовары». Однажды в письме к Октябрине Ивановой Леопольд раскрыл свой фронтовой репертуар: