Нежная. Теплая. Как долго можно вот так плыть? Час? Два? Три? Пока одежда не сгниет. Камень чернеет там, где касается моей шеи, — сзади. Как будто небо ночное нависает. Но сейчас ведь не ночь. Как долго воздух истекает из тела? А кровь? Ури знает. Да, Ури. Он тогда так и спросил учительницу биологии: что важнее — кровь или воздух? Он остряк, наш Ури. Учительница всегда посмеивается, когда Ури о чем-то спрашивает. И тело ее посмеивается. Ее груди. Бедра… Только вот я не смогу больше смеяться. На этих камнях не до смеха. На этой влажной земле, которая совсем ссохлась, пока они не начали стрелять. Неожиданно. И этот стебель, втискивающийся мне в рот. В конце концов он сделает свое дело. И это уж точно будет конец. Если Ури чуть подвинет мою голову, я прощу его за «Нахума и Рину» на стене. Но Ури не отвечает. У-ри! Может, я тихо зову? Он должен меня слышать. Мой старый школьный друг должен слышать.

Ты приказал мне заступить на пост. Чтобы заменить Леиса. Жена Леиса на сносях. А Ури — командир отделения. Он имеет право отдавать приказы. Та женщина может родить со дня на день. Каждый час. В любую минуту. А в пятницу некому будет везти ее в больницу. Она родит мальчика, говорит Леис. Крепкого бутуза в футбольных бутсах с шипами. Так он шутит, Леис. Подонок он — знает ведь, что я люблю бегать в шиповках. Иди, иди к своему сыну, Леис. Быстро убегай, пока я не передумал. Только чтобы он ходил в школу на берегу Яркона. Тренером там Артур. И чтобы не пил воду из реки — эту желтушную влагу, что струится тихо по моему телу. Хорошо, что Леонора далеко отсюда. И не видит, как я здесь лежу, весь мокрый. Но все равно я пойду к ней. Если смогу. Час еще ранний. Там, где спина, я чувствую тепло. А может, это рана осколочная горит. Я бы добрался раньше, чем ее родители вернутся из города. Она все еще в школе. По пятницам уроки кончаются рано. Ури, наверное, написал бы: «Нахум и Леоно…». Нет, длинное все-таки имя. Она обещала придумать себе другое. В Израиле людям не нужны длинные имена.