Букет на ее восемнадцатилетие. Самые разные цветы, всех оттенков. Красные, розовые, пурпурные, оранжевые. Каждый цветок в окружении двух колосков. Нет, не овсяных! Не овсяных! Я хотел знать названия всех цветов, что ей дарили. На фоне цветов кожа ее казалась белой. «Какой ты лохматый!» — сказала она. Пальцы у нее были нежные. Я засмеялся и прижался губами к ямке возле ее шеи. Больше мне уж не смеяться. Боль поселилась у меня в груди. Но можно ведь смеяться и мысленно. Хотя такой смех — все равно что плач. А когда плачешь — раны болят. Это я знаю. Когда все твое тело — сплошная рана. Нимрод говорил: уж если рана, пусть будет маленькая. Как когда кровь из пальца берут. Будешь тогда лежать в белой комнате, вокруг — сестры в белых халатах. У Леоно… цветы были яркие, я так и не узнал их названий. Много там их было. Ее родители слишком рано вернулись домой от Нитманов. Они бросили карты на стол и сказали: Нитману плохо. Нитман — подонок. Видите ли, ему становится плохо по пятницам. Две помехи — Нитман и этот стебель. Нитман и Стебельман. Стебель и Нибель. Дайте мне отсюда выбраться — и я пойду навещу Нитмана. Скажу ему все, что я о нем думаю. Выбраться бы только отсюда… А ее я буду звать Л-л… Вот прекрасное имя — Л-л. Как Лайла, ночь. «Лахем», — читает библию учитель. К вящей славе библейской. Его язык вертится во рту, красный и круглый, лахем, хлеб. Наша школьная химичка в своем белом халате. С хорошо нахимиченным лицом. Опыт по химии. Откройте окно — хлором воняет. Не дышите. Действительно, хлор — едкий газ. Он обжигает глаза. Грудь. Ребра.