— Я же-ла-ю, чтобы э-тот ще-нок рос в моем доме и был бы всег-да сыт, — веско и по слогам отчеканил, едва отдышавшись, хозяин.

— Ну и ходи, убирай за ним сам!

Они снова заспорили. Спор перешел в настоящую ссору.

А крохотный щенок все полз вдоль стен, скулил, поднимая кверху мордочку и трясся, как в лихорадке. Нигде он не мог отыскать ни своей ласковой матери, ни ее теплого меха, ни ее мягкого языка. Нигде не нашел он и привычной уютной подстилки.

С той самой, должно быть, минуты он на всю жизнь возненавидел всякие ссоры и крик.

Наконец он совсем выбился из сил, забрался куда-то за шкаф, на ворох старых газет, поскулил-поскулил и заснул.

Он уже не услышал, как к двум ожесточенным голосам неожиданно присоединился третий. Этот спокойный голос по радио трижды произнес:

— Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!

Москва госпитальная

На окраине Москвы в старинных, петровского времени, казармах разместился Центральный эвакогоспиталь.

12 декабря 1942 года, после тяжелых боев под Ржевом, в этот госпиталь был доставлен раненый летчик, Семен Гаврилович Сердюков.

В полку имя его произносилось в числе героев, блестяще выполнивших особое задание. Он был представлен к ордену Отечественной войны 1 степени.

А в коридоре эвакогоспиталя дежурный врач, наклонившись к носилкам, определял, чем помочь человеку, которому жить остается, может быть, считанные минуты?!

Стараясь не потерять ни одной из этих драгоценных минут, эвакогоспиталь тотчас же, даже без регистрации, переправил Семена Гавриловича «на оперкойку» в Большой семеновский госпиталь.

Стояли жестокие холода, и первой заботой врача было сохранить хотя бы лучик живой теплоты в человеке. Он прежде всего велел влить ему спирту.