В палатах начали выкликать Сердюкова.

— Может быть, очень тяжелый? Не успели зарегистрировать, а он и скончался, — вслух раздумывала регистраторша.

В палате «особо тяжелых» тоже окликнули Сердюкова. Семен Гаврилович слышал и чувствовал, что это как-то должно касаться именно его, но что ему нужно было сделать, он не мог уяснить.

В приемной еще раз повторили:

— Видите, нету такого!

Нина Александровна поняла, что исчезает последняя надежда.

— Как нет? — услышала она вдруг голос. — Сердюков у меня. Где его жена? Кто спрашивает Сердюкова?!

Двое молодых врачей — женщина и мужчина — в белых халатах остановились возле Нины Александровны Они словно измеряли силы этой прозрачной, слабенькой женщины.

Ей сказали, что муж ее очень плох. Она стала еще бледнее, до синевы, но твердо взглянула на врачей.

— Он умер уже?! Не мучьте меня! Я вынесу любую правду.

— Нет. Он жив.

— Он жив! Он будет жить? Отчего он в глазной? Он ослеп?!

— Он очень плох. Вам надо будет говорить с ним спокойно и бодро. Ему сейчас нельзя знать правды. Тогда, может быть, он еще выживет. Надо поддержать в нем желание жить. Понятно?

— От меня он не узнает правды.

— Никаких вопросов, расспросов. Крепитесь!..

Нина Александровна кивнула:

— У меня хватит сил. Только бы был живой! Был бы только со мною…

Женщина-врач повела ее в палату. Она шла спокойно. Но, подойдя к кровати, пошатнулась и с заглушённым криком обвила руками забинтованную мумию.

— Ну, вот и свиделись! — сказал доктор и пальцем погрозил Нине Александровне. — И зачем же теперь эти слезы? А?

— Это от радости, доктор! Это — счастливые слезы… Мы поправим его мигом. Правда, доктор? Он ведь выносливый, закаленный с детства… Он ведь пастушонком возрос… Теперь мы будем с ним неразлучны…