Трава и цветы лезли на солнышке из-под земли, и ребят никакими калачами нельзя было заманить опять в надоевшие им за зиму комнаты.

Они бегали в догонялки, танцевали, боролись, играли с утра и до вечера, кричали и пели так оглушительно, что казалось, весь воздух над домом и садом звенит от их голосов.

Ловкий удар по мячу иногда вызывал целую бурю ликования. В таких случаях в широком окне третьего этажа появлялась и замирала от зависти и восхищения щенячья рыжая голова с черной звездой между острыми торчащими ушами.

С первых дней, как только хозяева вынули зимние рамы и распахнули окно, щенок не мог оторвать глаз от зелени, от птиц, с задорным чириканьем проносящихся над деревьями и кустами, от котов, путешествующих по балконным карнизам, и от ребят, упоенно гонявших мячи.

Он часами следил за игрой, подвывал, взвизгивал и нетерпеливо подпрыгивал.

Мяч свечкой взлетал у окошка. Из щенячьей груди вырывался восторженный лай. Но тут отворялась дверь из кухни, и хозяйка швыряла щетку или веник, стараясь забить в самый дальний угол непрошеного болельщика.

Выгрузив все проклятия и ругань, женщина удалялась, а ушастая голова снова появлялась в окне, полная самого горячего и простодушного любопытства.

Дети, кошки, собаки, машины — все это бегало и кричало на улице. В окна доносились острые запахи весенней земли, солнца, помойки… Джан рвался на волю всеми помыслами и желаниями. Иногда (ох, какой он тогда поднимал оглушительный лай и какую устраивал суету!!) хозяин говорил ему: «Подай сворку, Джан, и арапник! Пойдем погуляем!»

Пес, роняя от спешки, приносил свой ремень и плетеный ременный прут, доставал из-под кровати для хозяина сапоги, тормошил на вешалке его пальто, тащил впопыхах женские шляпки, галоши, войлочные спальные туфли и купальный халат и рад был все положить к ногам своего властелина, лишь бы… лишь бы скорее туда, на травку… покататься по ней на спине… подрыгать всеми четырьмя лапами…