— Да, сэр.

— Дживс, Дживс, — сказал я с упреком, и окружающие не могли не заметить гримасы страдания, исказившей благородные черты моего бледного лица. — Я перенес нервное потрясение, равного которому не было со времен ранних христианских мучеников. Я потерял в весе не один фунт, весь мой организм подвергался неслыханным издевательством. Я прошел через муки, воспоминание о которых еще долгие месяцы будут поднимать меня среди кромешной ночи с постели и бросать в холодный пот. И все это зря. Идемте, Дживс.

— Если вы не возражаете, сэр, я бы хотел досмотреть оставшуюся часть программы.

— Поступайте как знаете, Дживс, — сказал я задумчиво. — Лично я чувствую себя совершенно опустошенным. Загляну в «Козу и виноград». Еще один коктейль с цианидом — и домой.

Без чего-то одиннадцать, когда я сидел в гостиной и мрачно тянул более или менее последний бокал успокоительного, в дверь позвонили, и на пороге появился молодой Таппи. У него был вид человека, прошедшего через суровое испытание и заглянувшего в лицо вечности. Под его правым глазом расплывался синяк.

— Привет, Берти, — сказал Таппи.

Он вошел и принялся перебирать безделушки на каминной полке, подыскивая, что бы разбить.

— Я только что пел на концерте у Крепыша Бингхэма, — объявил он, выдержав паузу.

— О? — сказал я. — Как тебя приняли?

— Превосходно, — ответил Таппи. — Зал затаил дыхание.

— Произвел фурор?

— Еще какой. Все рыдали.

Это, заметьте, говорил человек, получивший хорошее воспитание, человек, мать которого долгие годы не уставала твердить своему чаду, что лгать грешно.

— Мисс Беллингер осталась довольна?

— В высшей степени.

— Стало быть, все идет хорошо?

— Лучше некуда.

Таппи помолчал.

— Впрочем, с другой стороны…

— С другой стороны?

— Видишь ли, Берти, я пораскинул мозгами и пришел к выводу, что мисс Беллингер — не самая подходящая партия для меня.