Дробина перебила ей крыло в том месте, где оно сгибалось, повредив сустав и мышцу. Мышца срослась, сустав утолщился, а кости постепенно деформировались. И все же они были еще слишком хрупкими, чтобы держать тело в воздухе. К тому же раненое крыло срасталось неправильно. Утка часто размахивала им, словно хотела убедиться в его прочности.

Через неделю она снова попыталась подняться в воздух. На сей раз преодолела расстояние от тростника до болота. Она летела с трудом, низко над землей, как-то боком. Соприкосновение с упругой, невидимой материей, в которой она парила и которая дарила ей свободу, заставило ее вскрикнуть. Она оживилась. Ее исхудалое тело трепетало от радости и волнения. Сердце колотилось, ее манил простор. Она возбужденно взмахивала своим коротким хвостиком. Охваченная желанием летать, она совершала недолгие перелеты, хлопала крыльями и радостно отряхивала перышки, как делала это тогда, когда ей впервые в жизни удалось взмыть на своих молодых сильных крыльях.

В ту же ночь она покинула болото. Добралась до реки и поплыла против течения. Денно и нощно она продвигалась на юг — то плыла, то летела, ведомая инстинктом. Пролетая мимо деревень, она сторонилась своих сородичей — домашних уток, гнавшихся за ней под речными мостами, по которым мчались поезда и скрипели нагруженные телеги. Когда на пути попадался какой — нибудь городок, ей приходилось дожидаться ночи. Неприметная и испуганная, она двигалась как тень, преодолевая сотни опасностей, — отовсюду гонимая, беспомощная, мучимая холодом и голодом.

Наконец она добралась до верхнего течения реки у подножия какой-то горы и осталась там, ожидая потепления. Потом снова поплыла на север, где река была полноводнее, а корм — более обильным и доступным.

Так, в зависимости от погоды, она устремлялась то на север, то на юг, проводя по нескольку дней у какой — нибудь запруды.

Однажды она оказалась подле небольшой мельницы, скрип жерновов которой слышался издалека в глухой зимней ночи.