– Ну, когда получите, тогда и поблагодарите,– благодушно засмеялась в кресле москвичка.– А то они уже и благодарят. Да,– вздохнула она и покачала головой,– воспитание великое дело! С него и надо было начать, а не с революции! Вот мой Жан тоже, когда был маленький… Жан! – закричала она сыну рассерженно по-французски: – Не нюхай руки! Это же дурно!

А Жан, едва усевшись на стул, некрасиво нагорбился, провалил грудь, выпятил живот, вытянул далеко вперед свои длинные, тягостно огромные ноги и принялся старательно приглаживать обеими руками пробор на голове, потом с таким же усердием стал нюхать ладони, сложив их лодочкой и прижав к носу.

– Жан! – прикрикнула на него мать во второй раз.– Перестань наконец нюхать! Все обращают внимание!

Жан опять, как школьник, быстро отдернул от носа руки, однако через минуту снова принялся за прежнее, и было это у него вроде болезни.

Не посидев вместе со всеми и пяти минут, все время проявлявший странное беспокойство, точно его где-то ожидали или он кого-то ожидал, он вдруг встал, взял с подоконника фуражку с каким-то нелепым техническим значком и направился к выходу.

– Тебе, конечно, уже не сидится? – спросила мать.

– Я сейчас,– отвечал сын, кособоко остановившись среди комнаты и подергивая кожею щек, то одной, то другой.

– Куда же ты идешь?

– Так. Бриться.

– Да у тебя и брить-то нечего. Вчера брился. Он каждый день бреется!

– Ничего. И куплю папирос. Тетя Марфа, какие папиросы считаются в вашем городе самыми лучшими, самыми дорогими?

При словах "самыми дорогими" Вася и Нюня враз повернулись друг к другу лицами и обменялись многозначительными взглядами.

– Нюнька, понимай! – говорил взгляд Васи.

– Васька, понимай! – говорил взгляд Нюни.

– Жан,– вполголоса заговорила между тем москвичка с сыном по-французски.– Вот тебе деньги, и купи чего-нибудь к ужину, получше да побольше, чтобы и самим можно было хорошо поесть и хозяев угостить. Я только сейчас заметила, какие они все голодные. И вина хорошего возьми, надо их отогреть.