День кончился, видимо — с полным успехом. Попечители и комиссия совершили свой обход, прочли доклады, выпили чаю и теперь спешили домой, к собственному очагу, чтобы забыть на месяц несколько надоедливые, хотя и не тяжелые обязанности. Приникнув к окну, Джеруша с любопытством, если не с завистью, следила за потоком экипажей и автомобилей, выезжавших из ворот. В мечтах она последовала за первым экипажем, потом — за вторым, и так — за всеми, к домам, разбросанным по скатам холмов. Она воображала, как — в меховом манто, в бархатной шляпе с перьями — она откидывается на спинку сиденья, небрежно приказывая шоферу: «Домой». Но на пороге дома картина меркла.
Воображение у нее было и, по словам миссис Липпет, могло доставить ей немало хлопот, если не следить за собой; но даже и оно не переносило ее за порог тех домов, куда она так хотела проникнуть. Бедная, пылкая, мечтательная Джеруша за все свои семнадцать лет ни разу не была в обыкновенном доме, и не могла вообразить, как живут те, кому не докучают сироты.
Томми Диллон, распевая, шел вверх по лестнице, вдоль коридора, и пение его становилось все громче по мере приближения к комнате «Ф». Джеруша оторвалась от окна и обратилась к превратностям жизни.
– Кто меня спрашивает? — с беспокойством оборвала она пение Томми.
благочестиво закончил Томми, но в тоне его не было злорадства. Даже самый закоренелый сиротка жалел заблудшую сестру, которую вызывали в контору к суровой начальнице. Томми любил Джерушу, хотя она иногда одергивала ему рукава и почти отрывала нос.