С вершины холма, где расположил свой отряд Измаил-паша, Сорокская крепость была видна как на ладони.

Вокруг крепости, казалось, все вымерло. На башнях и стенах – тоже.

Но это только казалось. Жерла турецких пушек грозно смотрели в небо.

Между пушками и крепостью мирно пасся конь сераскера.

Измаил-паша поднял ятаган:

– Огонь!

Грянули пушки. Строительные леса, покрывавшие крепостные стены, загорелись.

– Огонь!

И крепость исчезла в дыму.

Огонь и дым. Дым и огонь. Потом – тишина…

– Алла!

Неудержимым потоком хлынули к крепостным стенам янычары. Засверкали ятаганы. Вот они почти у самых стен…

– Алла!

И снова загрохотали пушки. Но теперь уже впереди. Турецкие пушки молчали. Ожили крепостные стены. Затрещали мушкеты. Раздался молдавский боевой клич. Несколько янычар из окружения сераскера упали.

Измаил-паша застыл на месте.

– Как?! – ошеломленно пробормотал он. – Как они посмели…

– Итак, вы говорите, бояре, что я должен сдать тур. кам Сорокскую крепость? Почему? Потому что они этого требуют. А если завтра они потребуют от нас Хотинскую крепость? Послезавтра – крепость Нямц? А потом – и наши души? Неужели мы должны отдать туркам вес, что они от нас требуют? Народ молдавский говорит – нет! И защищает Сороки голыми руками. И я говорю – нет! И буду защищать Сороки оружием…

– Но ведь это означает войну, ваше величество, – осмелился вставить слово Николае Костин.

– Да! – решительно подтвердил господарь. – Это означает войну.

– С турками, – уточнил Антиох Жора. – Не с русскими.

Б диване воцарилась тишина. Бояре не сводили глаз с господаря. Взгляд Кантемира стал еще острее, пронзительней, но голос прозвучал мягко, почти кротко, когда он спросил:

– А разве я вам когда-нибудь говорил, бояре, что собираюсь воевать с русскими?

Бояре заерзали в своих креслах. Кто-то прошептал:

– Надо бы все хорошо взвесить…