Однако благодаря своей точной, как счетчик Гейгера, врожденной интуиции я понимаю, что Бретон был мне близок.

Его интеллектуальная активность, невзирая на внешние проявления, была чрезвычайно ценна и отсутствовала у экзистенциалистов, несмотря на их быстротечные театральные успехи.

С тех пор, как сорвалась моя последняя встреча с Бретоном, сюрреализм перестал существовать. Когда на следующий день корреспондент крупной газеты попросил меня дать определение сюрреализма, я ответил: "Сюрреализм — это я". Я так и думаю, ибо только я последовательно осуществлял его идеи. Я ни от чего не отрекаюсь, напротив, я подтверждаю, что сублимирую, иерархизирую, рационализирую, дематериализую, одушевляю все. Мой нынешний ядерный мистицизм — в значительной степени продукт, инспирированный Святым Духом, демоническими и сюрреалистическими экспериментами первой половины моей жизни.

Дотошный Бретон составил мстительную анаграмму на мое прекрасное имя, трансформировав его в "Avida Dollars". Хотя это не шедевр великого поэта, однако в контексте моей жизни, признаться, он довольно удачно отвечал тогдашним моим амбициям. Действительно, Гитлер умер в вагнеровском духе — в Берлине, на руках Евы Браун. Услышав эту новость, я подумал: Сальвадор Дали станет величайшей куртизанкой своего времени. Так и было. После смерти Гитлера началась новая мистическая и религиозная эра, которая поглотила все идеологии. Современное искусство, пропыленное наследие материализма, полученное от Французской революции, противостояли мне последние десять лет. Я обязан писать хорошо, ибо мой атомистический мистицизм сможет лишь тогда одержать победу, когда обретет прекрасную форму.