Весь фокус заключался в самом акте убийства – в эти минуты я ощущал себя всесильным и злым божеством, которое что хочет, то и творит. Или напротив – самым справедливым из судей, которому одному известно, что есть добро, а что зло. Спуская курок, я верил, что не только вершу судьбу своей жертвы, но и выполняю волю небес.

До утраты чувствительности я вряд ли смог бы так убивать. Пришлось бы преодолевать массу преград. Ведь именно тело делает нас слабыми, побуждает жалеть ближнего. Раньше я не мог ударить ногой даже укусившую меня собаку.

Теперь же перед ликвидацией незнакомцев оставалось подавить такое вялое сопротивление, что его даже трудно назвать физическим. В последнем, еще не сдавшемся бастионе моего тела, прячущемся неизвестно где, все еще сохранялась некая нематериальная память о материи, единственной функцией которой было дарить мне наслаждение. Для удовольствия все же требуется какой-то минимум органов.

Но минимума мне было вполне достаточно. И до предела ужавшихся эрогенных зон тоже хватало, вызвать их к жизни было проще простого. Убийство имело для меня огромный духовный смысл: если допустить, что оргазм есть плоть, взрывающаяся от мысли, то это будет ключ к пониманию моей тогдашней жизни.

Мотоцикл не только уносил меня с места преступления, но и помогал домчать мою жажду до постели, где я мог утолить ее.

Если мой пыл частично расплескивался по дороге, я разжигал его вновь, воображая, как совершаю убийства еще не опробованными способами: вонзаю в сердце кинжал, перерезаю глотку, отрубаю саблей голову. Чтобы картинка подействовала, необходимо было пролить как можно больше крови.

Странно, ведь можно представить себе не менее жестокие сцены удушения или отравления. Но у меня вставал только на гемоглобин. До чего же странная штука – эротика.

Однажды я увидел на улице девушку, которую когда-то любил. Мне случалось и раньше сталкиваться со своими бывшими. Подобные встречи с ошибками прошлого никогда не доставляли мне удовольствия. Не говоря уж о неловкости, которую при этом непременно испытываешь.