Примостившись на камне, Андрей Никифорович держал в руках брезентовые штаны, поворачивая их к огню то одной, то другой стороной. Вдруг он свирепо шлепнул себя по шее и пришиб сразу с десяток комаров. Лебедчик поднял ложку, замер на секунду и, прикрывшись рукой, прыснул.

— Кумовья тоже мне нашлись, кр-р-ровососы, напевают тут, — буркнул Варакин. Кроме комаров, ему не на ком сорвать зло. Будь он в таком состоянии дома, так всему семейству бы досталось. Там известное дело: когда «сам» не в духе, то и мышь не ходи, и кошка не броди. А здесь поругать некого. В бригаде народ хоть и молодой, но как на подбор: работают крепко, и шутников, как они, поискать надо. Андрей Никифорович устало опустил на колени руки и замер, удрученно глядя на тлеющие угли. Невеселые думы лезли ему в голову: «Эх, работа! И когда я развяжусь с рекой да со сплавом… Ну, дай Бог спустить затор. Размахну я свое оружие — багор и — ей-ей — заброшу. Хватит. Набродился, натешился. На пенсию пора, да и сыновей с дочерьми почти дюжина — прокормят». Он не заметил, что высказал последние слова вслух и живо изобразил, как швырнет багор. Сплавщики не выдержали и захохотали.

— А чего зубы моете? — прикрикнул на них смутившийся бригадир. — И заброшу.

— Андрей Никифорович. — обратился к нему с улыбкой Лавря, — интересно узнать, сколько лет собираешься ты уходить со сплава?

— А твое какое дело? Может, сто лет. Все равно уйду когда-то, лопнет мое терпение.

— Когда-то, конечно, уйдешь, это без сомнения, но едва ли скоро, — усомнился Лавря.

Сплавщики снова засмеялись.

— Чего опять захихикали!

— Ну и характер у тебя, Андрей Никифорович, — покачал головой Лавря. — Как жена с тобой жизнь прожила и не сбежала — удивляюсь.