Мы не смотрели друг на друга. Как все мальчишки, мы были самого высокого мнения о своих способностях и о себе. Мы были самолюбивы и дерзки. И вдруг оказалось - имели на это право. Алеша назвал нас "лучшими из лучших", в нас нуждались партия и государство. Даже мы, привыкшие к похвалам, такого не ожидали. Военком тихо переговаривался с Алешей, и я не слышал слов. Я вообще ничего не слышал. Мне еще никогда не приходилось принимать такое важное решение. Что-то скажет теперь Инкин отец? А что скажут мама, сестры, Сергей? Но больше всего я думал об Инке и ее отце. Конечно, "думал" - не то слово: просто их лица чаще мелькали у меня в голове.

- Ждем, - сказал Алеша. - Решайте.

Мы молчали, готовые согласиться, смутно догадываясь, насколько серьезно то, чего требовали от нас, как изменится все наше будущее после короткого слова "да" и сколько беспокойства войдет в нашу жизнь.

- Предположим, я скажу "да". Приду домой, а мои папа и мама скажут "нет"?.. - Это сказал Сашка. Он начал говорить сидя, но потом, взглянув на военкома, встал и загородил солнце.

- Кригер, тебе же восемнадцать лет. Вспомни, как в твои годы уходили комсомольцы на фронт. Напомни об этом своим родителям, - сказал Алеша.

Напоминать об этом Сашкиным родителям не имело смысла: они никогда не были комсомольцами и ни на какую войну не уходили. Алеша это знал не хуже Сашки. Поэтому Алеша добавил:

- Какой же ты комсомолец, если не сумеешь убедить родителей?

- Я говорю "да", - сказал Сашка. - А моих родителей мы будем убеждать вместе. - Сашка сел, как будто согнулся пополам, и полоса солнца легла на его колени.

По Сашкиному тону я понял: в согласии родителей он по-прежнему сильно сомневался. Я тоже сомневался: не в своей маме, а в Сашкиных родителях. В своей маме я был уверен. Поэтому, когда Алеша посмотрел на меня, я сказал:

- Согласен.

- Понятно. - Алеша нагнулся к военкому, сказал: - Это Белов, Надежды Александровны сын. - Военком закивал головой и посмотрел на меня. - Твое слово, Аникин, - сказал Алеша.