— Или… — сказал Джек. Он растирал свою бороду и выглядел почти настолько серьезно, насколько мог.

— Да?

— Ну, всегда остается один выход…

Грэм выпрямился в кресле. Вот зачем он пришел. Ну конечно! Джек знает, что делать. Знает правильный ответ. Вот почему он пришел сюда, он знает, что правильно сделал, что пришел.

— …тебе следует любить ее поменьше.

— Что-что?

— Люби ее поменьше. Звучит, возможно, чуточку старомодно, но это выход. Вовсе не нужно ненавидеть ее или с трудом переносить, ничего такого — не перехлестни. Просто научись немножко отстраняться, будь ей другом, если хочешь. Люби ее меньше.

Грэм замялся. Он не знал, как начать. Наконец он сказал:

— Я плачу, когда растения гибнут.

— О чем ты, друг любезный?

— Ну, у нее есть африканские фиалки. То есть мне африканские фиалки не очень нравятся, да и Энн тоже. По-моему, их ей подарили. У нее много других растений, которые ей нравятся гораздо больше. Ну а у фиалок началось что-то вроде эпидемии ветрянки или чего-то там. И они погибли. Энн совсем не расстроилась. А я ушел к себе в комнату и заплакал. Вовсе не из-за них, но я просто начал думать, как она поливала и подсыпала какие-то удобрения, и, понимаешь, не из-за чувств к чертовым фиалкам — она, я же сказал, была к ним равнодушна, — но из-за ее времени, того, что она тратила его на них, ее жизни…

И я скажу тебе еще одно. Едва она уходит на работу, я сразу же беру дневник и записываю все, что на ней надето. Обувь, колготки, платье, бюстгальтер, трико, плащ, заколки, кольца. Какого цвета. Ну все. Часто они, естественно, одни и те же, но я все равно записываю. А потом на протяжении дня иногда достаю дневник и перечитываю. Я не стараюсь запоминать, как она выглядит, это было бы передергивание. Я достаю дневник — иногда на занятиях — и притворяюсь, будто думаю над названием для эссе и тому подобном, и сам сижу там и вроде как одеваю ее. Это очень… приятно.