Из волны конников выделился молодой красавец на вороном жеребце. На задних ногах плясал вороной, передними черкал по снегу, словно ступить не хотел. Хвост развевался султаном. Алая тесьма заплетала гриву, алый плат, золотыми нитками расшитый, закрывал спину жеребца. Бряцали цепные поводья, звенели весёлым звоном, а всадник, точно слившийся с конём в одно, улыбался из-под отороченной мехом шапки. И соболь меха сливался с соболем бровей и тёмным блеском молодых глаз. Сабля прыгала и моталась на золотом поясе и был широк чеканный конец её ножен.

Мелькнул всадник мимо Кости, сверкнул ему молодой безусой улыбкой, — будто знакомый, будто сам Костя отразился в лихом строю Государева полка.

Больше тысячи коней!.. Больше тысячи всадников!.. Кони один резвее другого, один краше, породнее, чем другой: арабской, персидской, татарской породы. Рослые горбоносые дербеты калмыцких степей, легкие рязанские аргамаки, кони, приведённые из далёких стран, из-за снеговых гор, от самой Палестины… Мелкие, но крепкие приволжские бахматы… Серые, вороные, рыжие, гнедые, караковые, пёстрою тачною, лёгким проездом, коротким скоком на месте, надвигались они — один порыв и стремление вперёд. Кажется, попусти их чуть-чуть, — и ринется полк и сметет сабельным боем всякого врага и супостата.

— Эти поляка побьют! — сказал тот же голос позади Кости.

— Эва! Куда поляку супротив Государева полка устоять!

И когда влился в толпу длинной, на сотни шагов волной Государев полк, народ не выдержал, и громкое, ликующее, захватывающее «Ура!» вылилось из народной груди.

— Ура! Ура-ра-ра…Ур-ра… а… а… а!.. — вопила вся площадь.

Испуганные лошади кидались, но сдерживаемые всадниками взвивались на дыбы, прядали, бочили, и ещё пестрей, ещё красивей и грозней была проносящаяся широким проездом громада нарядных всадников. Где-то далеко впереди бил тяжёлый барабан старшего литаврщика: бумм… бумм… Ему вторили, рассыпаясь дробью, малые литавры и рвали небо медные звуки весёлых труб. Проходил Государев полк…