Это шла низовая сила: татарские, башкирские и калмыцкие полки. В белых, обшитых по краям подола и коротких рукавов красною тесьмою тегиляях, простёганных узорными жёлтыми, нитками, с высокими алыми стоячими воротниками, в красных суконных, алых шапках, отороченных собачьим мехом, — они надвигались пёстрою ордою. У них висели на правой руке, подле локтя, небольшие круглые Щиты. Алые, расшитые жёлтым саадаки со стрелами были у левого стремени, большие луки качались за плечами. Их маленькие лошади с косматыми гривами, чёлками и хвостами до земли, с большими лобастыми головами на коротких толстых шеях, шли мелкою тропотою, и их беспорядочный ход отвечал пестроте тегиляев, лучных саадаков, золоченых луков и дикому крику, заглушаемому стоном зурны. Они косили глаза на толпу и немолчно галдели гортанными, гнусными голосами. Бесконечно тянулась эта присягнувшая Московскому Царю орда. Мелькали перед Костей белые, рыжие, гнедые, вороные, пёстрые в тёмных пятнах, чалые, соловые, буланые, пегие в рыжих, пегие в черных пежинах лошади, с ушами, мечеными ивернем, со злыми тёмными глазами. Косились жёлтые хари всадников, щерились белыми зубами, проходили со своим немолчным говором…

Когда последний их полк прошёл, толпа сомкнулась на растоптанном, потревоженном конскими копытами снегу и разбрелась по широкой Кремлёвской площади.

Часы на Спасской башне своим золотым солнцем с лучами показывали без малого одиннадцать, — было близко к полудню, и Косте надо было спешить домой к обеду.

Костя шёл необычно взволнованный. Первый раз видел он Государево войско. Его царского величества конную рать. Быстрый и лёгкий проход этой рати, пронесшейся перед ним, подобно сонному видению, пробудил в нём неясные и смутные мысли о чём-то таком, о чём раньше Костя никогда не думал.

Костя был отрок учёный и образованный. К нему ходило четыре учителя. Он знал латинскую и греческую грамоту, свободно говорил по-немецки, его готовили в Посольский приказ. Он слыхал о войне с поляками, о боях под Смоленском, он знал имена Жигимонта-короля, злейшего врага нашего благочестивого Царя, знал воевод — боярина Шеина и князя Прозоровского, — всего два года отделяло его от тех тревожных дней, когда опасались за самую Москву. Но войска он не видел, а одиночные стрельцы, рейтары, солдаты и жильцы, что порой проходили или проезжали по улицам, не поражали его внимания.