— По-моему, он хочет какой-то женский персонаж из пьесы Томаса Вулфа1,- предположил Макамер.

— Женское лицо на уик-энд, — все больше распалялся Датчер, чувствуя, как весело бегает у него во рту язык, обильно смоченный ромом «Коллинз», — лицо трагическое, терзаемое виной за массовые убийства, за мир, в котором совершаются кровопролития в таком огромном масштабе…

Долли живо соскочила с высокого стула.

— Я позвоню Максине!

— Кто она такая, эта Максина? — спросил усталым голосом Датчер.

— Очень красивая женщина, вот увидишь, — объяснила Долли. — Актриса, играет в «Рипаблик».

— Боже мой! — промычал Датчер.

— Нечего быть снобом! — убеждала его Долли. — Дай-ка мне никель!

Макамер протянул ей монету в пять центов.

— Очень красивая, — повторила Долли. — Только что приехала из Нью-Йорка, и, может, сейчас ей нечего делать… — И направилась к телефонной будке.

— Я руководствуюсь лишь высокими моральными соображениями! — закричал Датчер ей вслед. — Запомни! — Долго глядел ей вслед, потом повернулся к Макамеру. — Когда ты читаешь газеты — об этих самолетах, они бомбят людей, и их сбивают, — ты когда-нибудь задумываешься, как там себя чувствует пилот, наверху, в воздухе, когда вокруг свистят пули, а твой самолет устремляется вниз и под тобой лишь воздушная бездна…

— Постоянно, — спокойно ответил Макамер.

— Во время испанской войны мне все время снились страшные сны — меня расстреливают из пулеметов самолеты. Я убегал от них, скрывался в проходах между гаражами, но они налетали сбоку. — Датчер допил свой стаканчик. — Не знаю, право, при чем здесь гаражи? Но вся беда с человеческой расой в том, что люди слишком смелы, слишком отважны. Можно заставить их делать что угодно: летать высоко в небе, не боясь быть сбитым на высоте двадцать тысяч футов, идти вперед с гранатой в руке, вести морские сражения… Не будь человеческая раса такой смелой и мужественной, в этом мире было бы куда приятнее жить. Вот вкратце суть моих двухмесячных размышлений здесь, в Голливуде.