— Эйнштейн может пока не беспокоиться, — подтрунивал над приятелем Макамер. — В мышлении он пока еще впереди тебя.

— Знаю! — отмахнулся Датчер. — Но пусть попытается поразмышлять в этом чудовищном климате.

Долли проскользнула к стойке между ними.

— Все в порядке, Максина просто умирает от желания поехать с нами. Она слышала о тебе.

— Хорошее или плохое? — поинтересовался Датчер.

— Просто слышала, и все. Сказала, чтобы ты не был «тепленьким».

— Так и сказала — «тепленьким»? — недовольно наморщил нос Датчер.

— Так и сказала, — подтвердила Долли.

— Нет, она мне явно не понравится!

— Чепуха! — вмешался Макамер; оттащил его от стойки и повел к своей машине.

Большой, вместительный автомобиль мчался по накатанному шоссе в Мексику. Датчер удобно развалился на заднем сиденье, положив голову на колени Максине. Время от времени ему приходилось лениво отстраняться от нее, так как на ней был костюм, отороченный спереди мехом рыжей лисицы, и этот противный мех постоянно лез ему в нос, щекотал ноздри.

— Итальянец, — рассказывала Максина, — у него богатые поместья по всей Италии и хорошая работа в Нью-Йорке, пятнадцать тысяч долларов в год, но вся проблема заключалась в том, что он не любил Муссолини.

— Твердый характер, ничего не скажешь, — тихонько прокомментировал Датчер. — Просто замечательный характер.

— Мы были обручены, собирались уже пожениться, — говорила все громче Максина, обращаясь к Долли, — но две недели спустя он бросил работу — решил отдохнуть, мой маленький итальяшка, расслабиться. — И засмеялась, но в смехе ее чувствовалась легкая печаль; она рассеянно гладила Датчера по голове. — Стоит мне встретиться с мужчиной — и он начинает расслабляться.

Макамер включил радиоприемник: Гитлер еще не дал ответа на предъявленный Чемберленом ультиматум, сообщал диктор из Лондона; потом оркестр грянул «Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что ты прекрасна».