- Война? Не знаю. Может, через год. Когда второй фронт откроют.

- Долго ждать. Можно не дождаться. Знаешь, а мою сестренку в Германию увезли...

- Сестренку?

- Ну.

- Плохо.

- Хуже некуда. Может, уже и в живых нету. А у тебя сестра есть?

- У меня два брата, - сказал Макаревич.

- Младшие, старшие?

- Пацаны еще.

- Пацаны что... Пацанам лучше. Подрастут, достанут винтовки и - в лес. А вот девчатам!.. Моя сестричка славная такая была. А я ее обижал...

- Обижал?

- Глупый был. Драчун. Хочешь почитать? - протянул он книгу. - А я помечтаю...

Макаревич взял из его рук потертую, обернутую в старую газету книгу, полистал, посмотрел рисунки. Рисунки были интересные - море, пальмы и хижины, чернокожие люди с кривыми ножами, - наверно, тоже война. Войну он не любил ни воевать, ни читать про нее. Больше нравились ему животные. Когда жили на станции, у них была корова с телкой, которую он пас летом в кустарниках, рядом всегда бегал Жулик, низенький, коротколапый, преданный песик, понимавший каждое его слово. Ребят на станции было мало, и он все годы до переезда в город дружил со своим песиком. Жулика в город взять не разрешили, пришлось оставить соседям. Но тот однажды прибежал за десять километров, укусил хозяина, и дядя приказал его утопить, потому что кормить было нечем. Как топили его, Макаревичу не хотелось даже и вспоминать. Сердце обливалось кровью, как говорила мама.

Когда Макаревич поднял голову от книжки, напарник, похоже, спал. Согнулся на боку, засунул в рукава сцепленные руки, втянул голову в плечи. К вечеру стало холоднее, дождя не было, но усилился ветер с поля. Хотелось есть, и Макаревич пожалел, что не добился от взводного ответа, когда же их сменят. Но все-таки, думал он, к вечеру должны сменить. И они пойдут в свои шалаши, ближе к кухне, и, наверно, поедят чего-то. Главное - чтоб горячего. Хоть супа, хоть каши или даже горячего чаю, конечно, без сахара, но непременно горячего, а не едва теплого, как обычно.