— Товарищ старший лейтенант, до них всего минут сорок ходьбы, — сказал он. — Разрешите мне пошуровать, пока еще есть время до конца обстрела. Я прикинул, как к ним незаметно подобраться. Все равно ведь в такую жару метлы плохо держатся в воздухе.

Сержант, давно уже отложивший в сторону свою гитару, довольно громко присвистнул. Шашисты прервали партию, да и остальные солдаты с интересом наблюдали за происходившим. Лицо Бирюкова стало опять недовольным:

— Снова за свое, Никольский? — сказал он. — Опять на рожон лезешь? В одиночку подвиг Геракла совершить желаешь?

— Ну, не обязательно в одиночку, — ответил Никольский. — Может, еще кто-нибудь захочет пойти. Достаточно трех, от силы четырех человек. Толпа в данном случае ни к чему.

Бирюков задумался, упершись взглядом куда-то повыше двери. Солдаты тоже разбрелись глазами кто куда. Сержант снова взял гитару и медленно перебирал струны. Никольский в ожидании прикрыл веки. Только Карцев с любопытством разглядывал всех поочередно.

— Ну так что, есть желающие прогуляться? — спросил наконец Бирюков, оторвав взгляд от стены и переведя его на солдат.

Сержант, почувствовав на себе вопросительный взгляд Бирюкова, спокойно сказал:

— От моего прадеда, участника империалистической войны, осталась солдатская заповедь: никогда ни от чего не увиливай, но и сам никогда ни на что не напрашивайся. Так что, товариш старший лейтенант, если прикажете — пойду, а так — нет.

Один из шашистов, здоровенный ефрейтор с каким-то детским лицом, кашлянул и не совсем уверенно проговорил:

— Я, пожалуй, пойду.

Никольский приоткрыл веки, глянул на ефрейтора и почему-то хмыкнул. Больше добровольцев не находилось.

— Я тоже хочу пойти, — сказал Карцев.

Все это время он чувствовал себя здесь лишним или посторонним, поэтому-то он и произнес эту фразу. Впрочем, и теперь, под пристальными взорами солдат (а Никольский к тому же иронически улыбнулся), Карцеву было как-то неуютно.