Они спустились в ложбину, редко заросшую кривым кустарником и какой-то жесткой на вид травой. Спускаться оказалось не так легко, как ожидалось Карцеву — постоянно приходилось притормаживать.

Не дойдя до дна ложбины, Никольский повернул вправо, в колючие заросли выше колена.

— Внизу заминировано, — обернувшись, объяснил он Карцеву. И добавил, обращаясь к ефрейтору: — Степа, будь осторожен. Если ты загнешься, Красная Армия будет уже не та. Где она возьмет второго такого образцово-показательного ефрейтора?

Тот недовольно засопел.

— Брось, Степа, не обижайся и не переживай, — Никольский рассмеялся. — Получишь ты в конце концов свою медаль. Вернешься домой — все саратовские девки по тебе сохнуть будут!

— Вовсе я не из-за медали пошел! — обиженно-зло буркнул ефрейтор.

Никольский снова рассмеялся. Хотя он и нравился Карцеву, было как-то неловко слушать насмешки над очевидно простоватым ефрейтором. Но и вмешиваться не хотелось — Карцев все-таки по-прежнему чувствовал себя посторонним.

— Я вот ясно почему иду, — опять заговорил Никольский. — Просто мне интересны всякие такие дела. А медаль мне все равно не светит.

Никольский приостановился, внимательно осмотрел окрестности впереди и с флангов, потом обернулся — не отстают ли остальные, и продолжил:

— Да и не стоит медаль твоей, Степа, или чьей-нибудь еще жизни.

На этот раз рассмеялся ефрейтор. Он смеялся долго, взвизгивая и мотая головой.

— Лев Толстой какой нашелся! — проговорил он сквозь смех. — А у скольких ты сам жизни отнял, а?

Никольский молча перескакивал с камня на камень. Карцеву очень хотелось услышать ответ, он даже почти обогнал ефрейтора, но Никольский лишь неутомимо двигался вперед.

— У шестерых, — через несколько минут наконец ответил он. — У шестерых, как минимум. Но я считаю, меня оправдывает то, что мы были примерно в равных условиях — они все тоже могли меня убить.