– Я хотела спросить вас насчет заявления… – робко говорит она.

– Заявления?… О чем?

– Об отпуске…

– Ах, да! Помню, помню…

Две недели назад Ульяна Ивановна подала заявление об отпуске. Ей хотелось съездить в Ростов к дочери и внуку, которого она ни разу не видела. Права ее были бесспорны. Об этом знали и доктор Великанов и Ульяна Ивановна, но оба знали также, что отпуск непременно повлечет за собой возникновение многих хозяйственных неполадок, мелочных и назойливых.

– Если отпуск вам необходим, я, конечно, его предоставлю, но…

Доктор Великанов так сильно нажал на слова «необходим» и «но», что Ульяна Ивановна сразу же почувствовала сомнение в необходимости срочной поездки в Ростов.

– Можно, конечно, и повременить, Арсений Васильевич, – не совсем уверенно проговорила она.

– Почему же временить? Ваши права неотъемлемы, и я вовсе не хочу, чтобы вы думали… Вот только ремонт скоро начнется, туговато мне без вас будет…

Бросив как бы случайно столь веский аргумент, доктор Великанов сделал вид, что поглощен чтением лежащей на столе бумажки, и сразу же стало ясно, что он хитрит, хитрит бессовестнейшим образом, и притом боится встретиться взглядом с Ульяной Ивановной.

И – кто поймет тайны человеческого сердца? – это не только не огорчает, но даже трогает ее…

– Я уж подожду с отпуском, Арсений Васильевич! – решает она.

В самом деле – какой непростительной оплошностью, каким эгоизмом было ее желание получить отпуск накануне летнего ремонта больницы! Глазам Ульяны Ивановны с ужасающей отчетливостью представляется душераздирающая картина: на фоне общего беспорядка, произведенного ремонтом, горы застиранного, дурно выглаженного белья, залитые известью полы и, в довершение всего, сам доктор Великанов, одиноко и угрюмо страдающий без зеленого абажура. Это было так страшно, чего она почти не слышала того, что говорил доктор.