Солнце повисло над самым горизонтом, когда Беляев с только что купленным в Петербурге пледом в руках вышел из вагона на маленькой промежуточной станции Финляндской железной дороги.

Снег, кое-где маячивший во время пути по сторонам полотна, здесь исчез, и мелкий гравий, напитанный весеннею сыростью, мягко скрипел под ногами. Редкие лужи кое-где подёрнулись стёклышками льда под вечерним морозом, но самый воздух, казалось, дышал ещё весенним теплом. Беляеву в его ватном зимнем пальто было не на шутку жарко.

Не успел он дойти до конца усыпанной гравием платформы, как его со всех сторон обступили бритые скуластые финны в кожаных, собачьего меха шапках с меховым помпоном или пуговицей на темени, с закушенными на сторону короткими трубками.

— Барину дачу? Вот у меня хорошая…

— Пер-ркеле-с̀атана! Куда лезешь? Моя очередь… Вот у меня, барин, четыре окна, лодка есть, ледник…

— Перкеле-х̀у! У него прошлый год барин помер. Его дача плохая…

— У тебя лучше? Задаток возьмёшь, а потом стёкла выбьешь…

Беляев с трудом освободился от насевших на него дачевладельцев и подошёл со своим пледом к одиноко стоявшему у жёлтой таратайки белокурому финну, молча наблюдавшему травлю приезжего.

— Извозчик? — вопросительно обратился к нему Беляев.

— Все извозчики! — ответил тот довольно чисто по-русски. — Куда надо?

— Дача «Марьяла». Знаешь?

— «Марьяла»? Знаю. У Красных ворот.

— Сколько возьмёшь?

— Сорок копеек. У нас такса.

«Недорого за три версты, — подумал Беляев. — Пустить бы сюда питерского извозчика, он бы показал таксу!»

Он вскарабкался в высокую финскую тележку, обернул ноги пледом. Извозчик дёрнул вожжами, и кругленькая, невзрачная на вид, малорослая лошадёнка, сразу влегши в оглобли, с места полною рысью вынесла тележку на шоссе.