— Ну, М́икку, в́артук! В́артук, перкеле-с́ат-тана!.. — неслись за экипажем крики дачевладельцев.

Микку обернулся и, погрозив кнутом, выпустил крепкое слово.

— Однако, ваши финны сердитый народ, — заметил Беляев.

Извозчик покосился на него через плечо и презрительно сплюнул на дорогу.

— Финны? — переспросил он. — Тут нет финны.

— Разве это русские все?

— Нет русские, нет финны… Кулиганы! — выпустил он сердито. — Разве это финны? Работать не хочет, землю сдаёт, дом сдаёт, сам со свиньей живёт. Получит задаток, сейчас в Сестрорецк, а то в Белоостров водку пить… Это не финны, здесь нет финны.

— Где же они?

— Финны далеко… Вот! — Извозчик махнул рукою на север. — Хангё финны, Николайстадт финны, Улеаборг… А здесь не финны, здесь чухны!

— А ты разве не здешний?

— Нет! Я за Улеаборг пятьдесят километров.

— А здесь извозчиком?

— Жена здесь. Вот… жена есть, лошадь есть, а дом нету… Вот деньги заработаю, поедем домой, дом буду строить.

Извозчик дёрнул левой вожжой, и тележка, черкнув крылом по гранитному нетёсаному обелиску, свернула с шоссе на просёлочную дорогу между жердяными заборами и запрыгала по изрытым корнями и кочками колеям.

— Вот… «Марьяла»! — извозчик указал на зелёную крышу, словно вынырнувшую из соснового леса на самом гребне высокого песчаного холма. Солнце давно спряталось за горизонтом, и всё кругом кутали густые синие тени, а окна стоявшей на горе дачи ещё горели кровавым отблеском солнца, и вся сторона, обращённая к западу, словно выкрашена была розовой краской.

— Часто возишь гостей на «Марьялу»? — спросил Беляев.

— Нет часто. Барин один живёт. В месяц раз приезжает, а летом живёт, никуда не ходит.

— А теперь кто там? Сторож?

— Да, сторож, один.

— Финн или русский?

— Нет, шорнай.