— Как «шорнай»?

— Да! шорнай… нигер!

— А, вот что! — догадался Беляев. — Не страшно ему одному в лесу?

— Чего страшно?.. Он сам страшный. Вот будете смотреть.

Лошадь с трудом тащила теперь тележку по глубокому рыхлому песку в гору. Здесь, среди тесно обступивших сосен, сумерки ещё более сгустились, и странно было, когда, достигнув площадки на гребне горы, путники снова очутились лицом к лицу с блещущей яркими красками зарёй.

Небольшой бревенчатый домик с верандой, обращённой в сторону моря, с широкими итальянскими окнами, задёрнутыми изнутри плотными занавесками, был окружён живой изгородью из можжевельника и низеньких веймутовских сосен с голубыми разлатыми лапами. Сарай для дров, ледник и другие хозяйственные службы заслоняли дом со стороны дороги, а от небольшой пристройки в сторону леса тянулась вереница крытых отдушин, выходящих прямо из земли, как у компоста или погреба.

Беляев расплатился с извозчиком и двинулся к крыльцу.

— Я буду подождать! — крикнул ему Микку, оправляя шлею на своей лохматой лошадёнке.

— Не нужно. Я здесь останусь на ночь.

— Ну, ну! — скептически возразил извозчик. — Я буду посмотреть. Сторож никого не пускает.

Беляев тщетно искал ручку у дверей. Без обычной рамы и филёнок, вырезанная словно из одного куска огромного дерева, полированная дубовая дверь была так точно пригнана к косякам, что не было даже заметно пазов. Не было и признаков замка. Только левее из толщи бревна высовывалась крошечная пуговка кнопки.

Беляев нашёл её и энергично придавил.

Несколько минут не было слышно ни шагов, ни шороха. Потом внезапно в середине двери открылся небольшой глазок, как у тюремных камер, и тихий низкий голос сказал чисто по-русски:

— Барина нет дома. Без него не велено никого принимать.

«Как же, доктор сказал, что сторож не понимает по-русски? — мелькнуло в голове Беляева. — Отлично говорит…»