— А по-моему, для экклесиологического сонета, — сказал другой, и Рода Флеминг начала декламировать «Я брел заброшенной тропой…».

— Мой крест, — сказал ее владелец с печалью, опустив голову, чем прибавил себе три подбородка. — Это она Вордсворта

— А почему, — спросил Эдгар, когда шлюпка коснулась носом ступенек пристани, — они не пойдут обедать, вместо того чтобы прыгать как ненормальные?

Гребцы пожали плечами.

— Знаешь, — сказал не Боб Эклс, — почему я не говорю тебе, как меня зовут? Меня зовут Николас, если ты испытываешь хотя бы слабое подобие какого бы то ни было интереса. Есть такие, что меня дразнят Ни-кола-с-ни-двора-с, но я на это чихал сквозь шнобель.

— Сквозь что? — спросил Эдгар.

— Сквозь шнобель, — ответил Боб Эклс, — или гунделку, или сопелку, или храпелку. Именно так.

Тут человечки в синем стали прыгать по самому краю пристани и вопить:

— Сгорели блины, и это всё вы!

На что Николас завопил:

— Всё вы врете про блины, сегодня ведь среда.

Как ни странно (а может, и не странно), это их порядочно успокоило, и один сказал Эдгару:

— Что ж, забирайся к нам.

И они очень любезно помогли Эдгару подняться по ступенькам, причем один приговаривал:

— Ты можешь очень даже грохнуться, тут так скользко от ила и чешуи.

— Не забудь сказать им, куда тебе надо, — напомнил Николас.

— Но я хочу туда, откуда приплыл, — ответил Эдгар, начинавший волноваться. — Я хочу к концу урока быть в школе, а оттуда — домой, пить чай.

— Чай, — сказал один из человечков в синем и покачал головой. — Тебе придется зайти далеко в глубь страны. До самой Экспозиции, если правду говорить, и путь не короток. Но сейчас мы пойдем в контору.

И Эдгар увидал шагах в ста от пристани маленький домик, откуда слышались чьи-то вопли. Матросы погребли к кораблю, который сделал уже немало морских миль без них, и опять затянули: