Сразу после высадки несколько человек пробили дыру в бочке с ромом. У других, видимо, горело меньше. Они повалились на песок и, опустив голову на руки, лежали неподвижно, словно преставившиеся. Я скакал между ними на одной ноге и молол языком, оправдывая репутацию своего в доску, которым я в случае необходимости мог быть. Моё благостное расположение духа призвано было напоминать всем и каждому о том, какой добряк этот Долговязый Сильвер, а также подсказывать им, что он ничего не делает без причины.
Кое-кто принялся громогласно хвастать своими подвигами, как будто вытьё с волками по-волчьи красит человека. Морган, который навряд ли умел считать дальше шести, вытащил кости и принялся соблазнять ребят сыграть на их долю добычи. Такая уж была натура у этого Моргана. Он рисковал жизнью ради того, чтобы потом играть в кости. Однажды я предложил ему поставить на кон не добычу, а наши жизни. Игра точно пойдёт споро, убеждал я. Но Морган не понял моей шутки.
Пью, по обыкновению, рыскал вокруг, ища ссоры то с одним, то с другим, хотя сегодня его препирательства были особенно бестолковы. Чёрный Пёс обхаживал новичков. Первого из тех, кого перестанут держать ноги, он привык утаскивать с собой в кусты. Одному Богу известно, какое он с этого получал удовольствие. Флинт, как всегда и как ему было положено, чтобы соответствовать ходившим о нём слухам, сидел с единоличным бочонком рома. К ночи капитан его непременно вылакает. По части выпивки Флинта было не переплюнуть никому. Когда все уже отваливались, он продолжал сидеть, не сводя блестящих глаз с костра. Чем больше Флинт пил, тем меньше его становилось слышно. Под конец он вовсе умолкал, по-прежнему глядя в огонь. И хотите верьте, хотите нет, однако в такие вечера я видел, что он роняет слёзы, причём отнюдь не крокодиловы. О чём? — однажды поинтересовался я.