От встающего из-за горизонта солнца воды Рантерского залива начинают искриться и сверкать, словно передо мной раскрылась полная драгоценных камней сокровищница Мадагаскара. Вот уж поистине неописуемая красота, но какой мне с неё толк? Я не нытик и всё же должен признаться, что в моей жизни осталось мало чего стоящего.

Я прибыл сюда в 1737 году вместе с Долорес и попугаем, а также Джеком и другими вольноотпущенниками из неукротимого племени сакалава. Здесь, в построенном Плантейном

Теперь мне некому морочить голову. Нет рядом ни попугая Капитана Флинта, ни моей жены, про которую я даже не знаю, как её звали. Я нарёк её Долорес, потому что у человека должно быть хоть какое-то имя. Долорес с Капитаном Флинтом умерли почти одновременно. Сначала Долорес — беззвучно, без малейшего предупреждения, и след от неё простыл, как от утренней росы или кильватерной струи. Внезапно её не стало, словно никогда и не было. А я остался один, дурак-дураком, в полной растерянности.

На другой день отошёл и Капитан Флинт, но он, по крайней мере, наделал шума. Не знаю, сколько ему было лет, это неизвестно никому. Может, сто, а может, и двести. Он плавал со всеми знаменитыми капитанами: с Морганом, с Олонне, которого не без оснований называли «Кровавым», с Робертсом, Инглендом и Ла Бушем. Но последним его капитаном (в честь которого он и получил свою кличку) был Флинт — этого шута горохового с «Испаньолы», Смолетта, можно не считать. В дневное время попугай из-за жары, да позволено мне будет так выразиться, держал клюв на замке. Но в тот день он орал, не переставая, с раннего утра и до позднего вечера. Он извергал из себя все известные ему стишки и проклятия, каковых у него накопилось немало. Он перечислял самые диковинные виды монет, коих тоже знал немало. Затем он склонил голову набок и так печально посмотрел на меня, что я разревелся — я, Долговязый Джон Сильвер, распустил нюни из-за какого-то злосчастного попугая! Наконец Капитан Флинт из последних сил выпрямил голову и прошептал, насколько попугай вообще способен шептать: