они жалкую сараюшку на неосушенном болоте) и стал в наглую отчитывать меня, мол, живу по-дурацки, как волк или сыч, не работаю, как положено (это он-то, не бивший при коммунистах палец о палец десятилетиями, компилировавший дореволюционные книжки о сыщике Прутилине и даже снимавший о нем вяло бездарные фильмы с женой в главной роли роковой фемины, но вот сейчас, отполучавши соросовские гранты и израильские премии, вынужденно учительствующий в частной гимназии, высокомерно радующийся общению с новыми коллегами и детьми, уточню: якобы радующийся), бессмысленно стукаюсь лоб в лоб со злокозненной тещей и умницей-красавицей женой, которая, кстати, почему-то его, высоко-породно-даровитого, не жалует, по телефону успехами его замечательных детей от разных браков совершенно не интересуется, и так далее, и тому подобное. Впрочем, чудак-человек, чем собственно интересоваться, давным-давно всё известно.

Пропустив мимо ушей жалящие инвективы, я полюбопытствовал, сколько же он маханул. Оказалось - меньше ста грамм. Впрямь по пословице: выпьет на копейку, а шуму на рубль. Ясное дело, придуривается бедолага. Жаба душит. А всего-то нужно болезному - пораспускать передо мной облезлые остаточные перышки, выплеснуть мучительные всплески постоянного комплекса неполноценности и страха смерти, что не за горами. Что ж, ради Бога. Я ведь ничуть не лучше. Тоже страдаю от недопонятости и затирания. Впрочем, оглядываясь сегодня на совершившиеся события, понимаю, что они были запрограммированы всем ходом моей незадачливой жизни, полетом матричной стрелы.

Да что это я всё о себе в искусстве да о нём, мелком искусителе, литературном бесенке, словно нет неприятностей покрупнее! На днях у меня явно забарахлили почки, перстень с нефритом уже не помогал. Следом поднялось артериальное давление, витальная энергия резко пошла на спад, появились резонерство и хандра. Любые самые мелкие неполадки стали вызывать истерические припадки. Когда я уже не смог печатать на электрической машинке, потому что, обнаружив опечатку или помарку, немедленно выдирал заложенный лист, рвал бумагу на мелкие клочки и через минуту-другую повторял то же самое, постепенно приходя в натуральное бешенство.