- Пусть считают, - сказал старик. - Пусть считают. Ихнее такое дело сейчас - считать...

Он вышел на кухню, чтобы принести жене попить, и, проходя через столовую, увидел много тюков.

Немцы прервали на минутку свое занятие, и обер-лейтенант, привстав со стула, стал объяснять старику, что все это делается в его интересах, в его, старика, интересах - и тюки запаковываются в его интересах, и в его же интересах дом становится собственностью господина Эшке.

Могло бы быть хуже, если б этим занялись немецкие солдаты. Было б много хуже...

- Да бери ты, бери! - брезгливо успокоил его старик. - Раз ваша взяла, бери. Ну, а когда наша возьмет, тоже не жалуйся.

- Молшать! - закричал немец, не поняв, но догадавшись, что старик сказал что-то очень обидное для германской армии. - Я тебя знайт, старик. Я понимайт твой старый, глупый голова...

После этого разговора немец распорядился, чтобы старик больше никогда не появлялся перед его, господина Эшке, глазами. Пусть, пока больна старуха, он сидит с ней в этой маленькой комнатке. А когда старуха поправится, они должны уйти отсюда навсегда. Навсегда уйти. Иначе господин Эшке объявит их партизанами, и тогда их вздернут где-нибудь на площади, в назидание другим. Вздернут на фонарь.

Больше старик Бахмачев и в самом деле ни разу не появлялся перед глазами обер-лейтенанта. Он выходил из темной комнаты только в часы, когда обер-лейтенант отсутствовал.

Все в доме делалось без ведома старика, будто его вовсе тут и не было никогда.

Унылый Карл, похожий на гигантскую, плохо разрисованную куклу, каждый день, по приказанию обер-лейтенанта, входил в гусятник и отрубал голову очередному гусю.

Увидев старика Бахмачева во дворе, Карл делал любезное лицо, прижимал руку к сердцу и что-то такое старался объяснить старику на своем языке. Может, он хотел успокоить его или извиниться перед ним. Но все это было безразлично старику.