Когда мы свернули за угол, мама открыла шляпную коробку, которую я поставил на сиденье. Она сняла свою черную шляпу и вместо нее надела синюю, украшенную искусственными цветами. Поверх траурного платья набросила полосатую, сверкающую всеми цветами радуги шаль.

Ну вот, сказала она. Теперь я чувствую себя намного лучше. Как ты, Эрли?

Порядок, мам, сказал я.

Тетя Дора.

Да, тетя Дора.

Какой ты рассеянный, Эрли. Тебе бы следовало побольше прислушиваться к Доктору при его жизни. Конечно, у нас случались разногласия. Но для мужчины он был очень умен.

Железнодорожная станция Ла-Виль, Иллинойс, представляла собой бетонную платформу с навесом для ожидающих; на билетную кассу даже намека не было. От платформы вниз бежал переулочек, врезавшийся в местную главную улицу — на ней был продуктовый магазин, почта, белая деревянная церковь, банк из гранитного камня, галантерея и небольшая площадь с четырехэтажной гостиницей, а на заросшем травой пятачке в центре площади возвышался памятник погибшим героям Армии Союза.

Времени не хватало ни самому все как следует обдумать, ни обсудить с мамой, поглощенной нашим обустройством. Мы сразу же принялись за работу. Дом был затянут паутиной, повсюду лежала пыль и мышиный помет. На верхнем этаже, где мне отвели комнату, обитали дрозды. Казалось, делам не будет ни конца ни края, но уже вскоре под маминым руководством работа кипела вовсю: целые кортежи фургонов доставляли из города мебель, а поток мужчин, желавших наняться на денек в помощники с надеждой получить нечто большее от восхитительной женщины с пальцами, унизанными кольцами, не иссякал. И вот вокруг курятника вырос забор, за ним вспахивалось и пропалывалось заросшее сорняками поле, углублялся пруд для полива и сооружался новый туалет. На несколько дней мама превратилась, пожалуй, в самого крупного во всей округе работодателя.

Но ведь еще кто-то должен был носить воду из колодца, стирать и печь хлеб? С переездом на ферму многое изменилось.