Плечо у деда широкое, как на скамье сидишь. От удовольствия я засмеялся.

…Мы уже кончали поливать яблони, как вдруг над нашими головами затрещало: пролетел самолет и, как стрекоза, опустился на луг.

Опять зеленый дьявол свалился с неба, — засмеялся дед, с любопытством проследив за посадкой самолета.

В нем же дядя сидит, — возразил я, соображая, как бы поскорее удрать к самолету.

И пошто это он, летчик–то, на жизнь с высоты смотрит? — удивился дед. — Свой век на земле проживешь и то мало чего увидишь. Надо кажной минутой услаждаться, надо увидеть, как комар живет, как лягушки–квакушки любятся, как трава–мурава за одну ночь вырастает… Тяжело с ней, с землей–то, расставаться, когда час придет… Немало я походил по ней, по заросшей цветами…

И правда, дед ходил по земле как–то гордо, непохоже на остальных. Бывало, пройдется он босиком по росным травам и так доволен, что по всему лицу растекается радость. Казалось, он никогда не устанет ощущать под ногами землю…

В такие минуты отец смотрел на него с сердитой укоризной. Тогда, мальчишкой, я не понимал — почему. И только повзрослев, понял, что в такие минуты дед вступал в противоречие с баптистами. Дед был по натуре художник, великий жизнелюб. А баптисты учили, что человек должен чувствовать себя всего лишь странником в земной жизни, всего лишь прохожим, идущим в вечное небесное царство.

Я вспоминаю, как отец упрекал деда:

Мир полюбишь — тебя он сгубит. А твои глаза пышут похотью при виде лживых земных радостей, ты трясешься при виде их, как пьяница при виде рюмки.

Не суесловь, — смущенно ворчал дед. — Я природу божью люблю. Травы, цветы, леса, все земные дары, все земные плоды, а все это получено от творца нашего. Я божье люблю, а не сатанинское. Бог все это взрастил. Он управлял ветрами, и дождем, и солнечным светом.

А Фенька?! — отец так и жег деда неистовыми глазами. — А Фенька?!