Тогда оставайся один, пусть тебя крысы там едят, а я пошел.

Сапоги стали удаляться. Я высунулся:

А бить станешь?

Ну, ну, вылезай, — пробасил дед.

Взаправду — не станешь?

Не стану, вылезай. Слышишь, уже телята мычат. Опоздаешь…

С опаской поглядывая на дедову руку с кнутом, я вылез из–под печки до пояса. Дед поглаживал темносерую бороду, похожую на куделю, из которой мать пряла пряжу.

А ты мне, деда Никандр, кнут дашь, а?

Ладно, ладно.

Не обманешь?

Экой ирод, прости господи! Говорю — дам, чего еще?

С юркостью мышонка я проскочил между дедовых ног, выдернул у него кнут и выскочил из комнаты. Потом приоткрыл дверь и сказал:

Попробуй еще раз кнута не дать, так я тебе ягоды приносить не стану.

У деда дернулся ус, зашевелились густые брови.

Ладно, бери, когда понадобится, да не забудь к чаю земляники набрать.

У ворот, помахивая хвостом, крутолобый Борька пил из деревянного ушата пойло.

В конце улицы, у речки, появились телята. Самых маленьких, не привыкших к стаду, мальчишки и старики вели на поводках.

Наш Борька был самым сильным. Завидев стадо, он вытаращил глаза, выпрямил хвост и с задиристым мычанием бросился в самую гущу. Телята бодали друг друга до самого леса, а там притихли. Те, которые родились весной, настороженно принюхивались к незнакомому запаху молодой травы и, не срывая ее, только причмокивая, мяли толстыми губами, будто сосали у матери вымя. Годовалые же срывали ее с сочным треском.

Капельки росы на траве и листьях горели разноцветными огоньками. Вовсю заливались, трезвонили птицы. Я брел по лесу, собирая в кепку душистую землянику. Корни сосен змеями лежали поперек тропинки…

Когда я вернулся, на кухне уже собрались завтракать. В щель приоткрытого ставня падал свет на чисто выскобленный стол. Места за ним занимали по старшинству, и упаси боже, если кто–нибудь сядет вперед отца или деда, да еще на чужое место!

Первым у окна сел дед, за ним отец, за отцом Ванюшка, потом я, а уж после меня семилетняя Лизка.