Сон у меня как рукой сняло. Я вскочил, быстро умылся и оделся. А тетушка Икбол, стоя в дверях, всхлипывая и утирая слезы концом платка, рассказывала:
— Двадцать лет работала я в артели. Спину гнула, глаз не жалела. И вот к старости скопила кончиком иголки немного денег. И надо же мне было послушать дядюшку Ахрора — отнесла свои деньги в сберкассу. А сердце-то беду чуяло, через день ходила проверяла. А тут черт меня попутал, целых три дня не заходила. И вот сегодня утром пришла, а ее и след простыл.
Тетушка Икбол заплакала навзрыд. Я пытался успокоить ее, говорил, что здесь какое-то недоразумение, что сберкасса — государственное учреждение и никуда убежать не может, что это так же невозможно, как если бы вдруг загорелось море…
Но на тетушку Икбол мои слова не производили никакого впечатления. Все так же всхлипывая и горько вздыхая, продолжала она свой рассказ:
— Проснулась я сегодня на рассвете, сынок, и чувствую: что-то неладно. Левый глаз дергается. Виданное ли это дело, чтобы левый глаз перед утренней молитвой дергался? Ну, думаю, быть беде. И верно. Только встала, а эта сумасшедшая Заррина подняла крик из-за своего билета, хоть бы не видела я его никогда. А потом вышла я на улицу, и прямо в глазах потемнело. Там, где стояла сберкасса, — голое место, только парень какой-то на тракторе крутится.
Тетушка Икбол повела меня к соседнему перекрестку. Пыль здесь стояла столбом. Раньше тут за газетным ларьком было несколько глинобитных домишек. В них помещались парикмахерская, сберкасса и мастерская тюбетеек. А сейчас молодой парень в больших шоферских очках, защищающих глаза от пыли, закрыв нос и рот платком, сносил эти домишки бульдозером. Двое рабочих шли за машиной, отгребая землю.
От сберкассы действительно не осталось и следа. Я попытался знаками привлечь к себе внимание бульдозериста. Видно, я был не первый, кто сегодня отрывал его от работы. Высунув голову из кабины и освободив рот из-под платка, он недовольно пробурчал: