Грегор говорил с мягким, специфическим акцентом. На его смуглом мадьярском лице светились глубоко посаженные полные насмешки глаза, а губы с дополнительной извилиной в уголках напоминали декоративный лук, предназначенный не для убийства, а для того, чтобы украшать стены жилища. У Грегора эта необычная кривизна означала лишь то, что его слова не следует воспринимать серьезно. Тем не менее он был преданным своему делу, одаренным художником. Его полотна выставлялись во многих галереях по всей стране, и кроме того он выступал оформителем множества бродвейских постановок. Творил он мучительно медленно, и дюжинами отвергал предложения, если пьеса не отвечала его вкусам. Поэтому он не мог позволить себе жить так, как живут богачи, а свою нищету, по сравнению с той роскошью, в которой купались его более податливые коллеги, Грегор превратил в предмет бесконечных шуток.

Его жена Эбба, долговязая, очень милая женщина, с обветренным лицом жительницы пограничных земель прошлого века, происходила из шведов, давно осевших в Миннесоте. Она занималась моделированием театральных костюмов. Эбба и Грегор являли собой не только славную и приятную в общении семейную пару, но и образовывали весьма ценную рабочую группу.

Деймон понятия не имел, что празднует Грегор, однако несколько шумных часов на обширном чердаке бывшего склада на Гудзоне, превращенном семейством Ходар в своё жилье и студию, были явно приятнее, чем одинокое прозябание в течение бесконечно длинного остатка воскресного дня.

На тот случай, если Шейла явится раньше, он оставил ей записку, в которой сообщал, что находится у Грегора, и призывал тоже прийти. Ей настолько нравилась эта пара, что она для разнообразия даже смогла спокойно высидеть несколько часов, пока Грегор писал её портрет. Это случилось прошлым летом, когда Ходары навещали их в Коннектикуте. Грегора портрет чем-то не устроил, и он держал его на мольберте в студии, периодически тыкая в него кистью.