Однако Старик умел слышать и не сказанное вслух.

– Ты уверен, что хорошо знаешь людей, о которых собираешься писать?

Я не ответил. Не люблю вопросов, предполагающих отрицательный ответ.

– Я говорю не о людях вообще, – уточнил отец. – Вообще людей никто из нас не знает. Но если ты выбрал нескольких человек и хочешь вывести их в качестве своих персонажей, ты должен знать их, должен ясно представлять, как они выглядят, каковы главные черты их характеров, мотивы поступков. Ты скажешь: «Все это просто. Мы живем среди людей, каждый день встречаемся с ними, порой они настолько надоедают, что хочется крикнуть: не хочу никого видеть!» Все это так. Но попробуй изобразить кого-нибудь, даже близкого человека, и ты увидишь, как отрывочны или поверхностны твои познания.

Не знаю, хотел отец добавить что-то или нет, потому что появившийся в этот момент с подносом в руках Македонец прервал нашу беседу. Я ушел в свою комнату с чувством глухого недовольства. Недовольства собой и отчасти Стариком. Всегда, когда просишь помочь и надеешься, что тебе откроют профессиональный секрет, взамен тебе скармливают порцию банальных истин и расхожих нравоучений.

Допивая свою дозу суррогатного кофе, я вдруг решил принять брошенный вызов и сделать портрет кого-нибудь из моих знакомых. Выбор отнял у меня довольно много времени, знакомые все до одного казались мне людьми неинтересными. Наконец, я остановился на Владо как на наиболее колоритной фигуре.

Владо заглянул проведать отца одним ранним летним утром и забыл уйти. Старик, разумеется, разрешил ему остаться у нас, но мы, ничего не зная об этом, целый день ждали, когда он уйдет. Вместо этого он расположился в кухне на топчане, переночевал там, а на следующий день принес и оставил в кладовке свое имущество: два ободранных чемодана, набитых книгами и перевязанных веревками. К нашему разочарованию, книги были такие же скучные, как и сам Владо – не романы Жюля Верна, а классические пьесы, напичканные признаниями в любви и тирадами героев, полными благородного негодования.