И мы снова слушаем его, ловя каждое слово о боях в Белоруссии, о генерале Рокоссовском, которого все любим и которым все восторгаемся, хотя ни один из нас его не видел.

Старший лейтенант говорит упоенно, чувствуя настроение аудитории. Его бритая голова глыбой возвышается над облаками синего махорочного дыма, но это не смущает нашего некурящего замполита. Он установил с нами духовный контакт, а это сейчас главное и для него, и для нас.

Лязгают буфера, вагон жалостливо скрипит, доски на нарах слегка вздрагивают, постук колес усиливается, значит, эшелон убыстряет свой бег к фронту.

На крохотном полустанке мы пропускаем встречный поезд. Воспользовавшись этим, старший лейтенант переходит в соседний вагон, а мы укладываемся подремать.

Тельный, накрыв лицо пилоткой и расстегнув поясной ремень, лежит рядом со мной. На его смуглой, крепкой шее белеет тонкая полосочка аккуратно пришитого подворотничка. Пришитого точно по-уставному, на ширину спички. Игнат очень аккуратен, умеет носить военную форму, и она, кажется, идет ему.

— Слышь, командир, — неожиданно обращается ко мне Тельный, — ты так и не рассказал, как съездил к сестре...

К сестре? Ах, да. Я ведь сказал ему, что Полина мне сестра.

— Хорошо съездил. Она здорова, работает в госпитале, где я в прошлом году лечился.

Да, Тельный спрашивал о Полине. Дело в том, что весной, находясь в команде выздоравливающих, я, как сказал начальник команды, отличился при тушении пожара на топливном складе, за что мне предоставили пятидневный отпуск для поездки к эвакуированным родственникам. Я решил съездить к Полине, своему фронтовому другу, человеку, в которого, что греха таить, влюбился.

Из моих писем Полина знала, что я снова ранен, что нахожусь в госпитале в Н-ске. Мы регулярно переписывались с ней, но мой приезд оказался для нее полнейшей неожиданностью.