А для меня поездка началась с неприятности. Когда поздно ночью вместе с другими пассажирами я «штурмовал» вагон в Н-ске, какие-то жулики разрезали мой вещевой мешок и вытащили все подарки для Полины. А их было немало: буханка хлеба, две банки рыбных консервов, кусочек сала, пакет ржаных сухарей, кулечек сахара.

На покупку консервов на толкучке ушли все мои солдатские сбережения, остальное составляло пятидневный сухой паек, полученный на госпитальном складе. В вещмешке чудом остался только отрез новой байки для портянок, который я тоже вез в подарок.

Я ожидал Полину в проходной госпиталя и играл с дневальным в самодельные шашки. Это был здоровенный рыжеусый малый тоже, как и я, из выздоравливающих.

— Знаю твою сестру, — говорил он, передвигая по клеткам, нарисованным прямо на столе, березовые кружочки. — Сурьезная девка, блюдет себя, хотя и красавица. А вы с ней несхожие, парень. И глаза разные, и волосы... Ты чего так ходишь? В нужник что ли захотел? Играешь ты плохо.

— Известно, плохо. Давно не играл.

— А сестра-то твоя уже без палки ходит, хотя и прихрамывает. Тут полгоспиталя за ней ухлестывают. А она — ни, ни, ни. Сам видел. В том отделении, где она работает, лежал.

Он мне надоел, этот рыжеусый увалень, но приходилось терпеть. Втайне я надеялся, что этот бдительный страж пропустит-таки меня в госпиталь, но надежды оказались тщетными.

Полина шла к контрольно-пропускному пункту одна. Шла медленно, прихрамывая. Она была одета в застиранную гимнастерку без погон, синюю юбку. На ногах поблескивали старые, аккуратно вычищенные кирзовые сапоги.

Но, боже мой, какая она была красивая в этом скромном, военных лет, совсем не женском наряде!

Нянечки, сестры, сменившиеся с дежурства, обгоняли ее, говорили, наверное, что-то веселое, ободряющее. Полина улыбалась, помахивала им вслед рукой и от этой улыбки становилась еще прекраснее. Такой я не видел ее никогда.