Не доходя до калитки, она достала из кармана гимнастерки пропуск, устало улыбнулась рыжеусому, что-то сказала.

— А вас ждут, Полина, — дневальный указал в мою сторону.

Полина обернулась ко мне, секунду-другую смотрела, не узнавая, потом в изнеможении опустилась на скамейку около дневального и, закрыв лицо ладонями, зарыдала.

Я несмело подошел. Полина встала, молча оглядела меня с головы до ног и вдруг порывисто обняла, прижимаясь мокрой щекой к моей груди.

— Господи, радость-то какая у меня, Сереженька! Какая радость! — Наконец заговорила она, вытирая глаза носовым платком. — Какой ты большой стал. Дай-ка я еще на тебя погляжу...

— Гляди, — выдавил я из себя, догадавшись, что и мне нужно что-то сказать. — Какой был, такой и есть. Всего год с небольшим прошло.

Полина жила недалеко от госпиталя, снимая крохотную комнатку у одинокой солдатки-вдовы.

Она сварила картофельный суп с сушеными грибами, принесла квашеной капусты, нарезала хлеб. Пока накрывала на стол, я рассказывал о своем солдатском житье-бытье в последние недели. Обо всем, что было на войне, Полина уже знала из моих писем.

— Как твоя рука?

— Работает. Рана затянулась. Хорошо, что осколок был на излете, застрял в лопатке, а то бы хуже было.

— Сережа, а ты не хочешь немножко выпить за встречу? У меня спирт есть.

— А ты?

— И я выпью...

— Тогда давай. Вообще-то, я и на этот раз на фронте не пил.

Мы выпили из хозяйкиных чашек по глотку разведенного спирта, закусили капустой и принялись за суп. Мне кажется, вкуснее я ничего в жизни не едал.

Поздно вечером пришла хозяйка, мрачная, еще нестарая женщина с лицом, похожим на те, что рисовали на старинных иконах, наскоро поужинала и ушла, сказав, что ночью прибудет эшелон с ранеными и она до утра будет на их разгрузке. На меня она не обратила никакого внимания.

После ужина мы сидели с Полиной на ветхой веранде, она зашивала мой вещмешок, с улыбкой слушала грустную повесть о дорожном происшествии.