Петр стоял рядом и неумело успокаивал ее, гладил по русым волосам, как маленькую, уговаривал:

- Ну, перестань, Валя, успокойся. Насильно мил не будешь. Я же знаю. Это ты меня прости, что брякнул сдуру. Прости, Валентина Ефимовна, - и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Отцу Петр сказал, что раздумал жениться, дескать, он прав: молод еще Петр для женитьбы, хотя о его молодости и речи не было. А Никодим и вида не подал, что весьма доволен решением сына: все же хоть и однорукий, а дармовой помощник в доме. А то ведь, небось, к ней, щепотнице, ушел бы.

Петр часто говорил:

- Вот ужо дадут большевики Керенскому по шапке, вот жизнь тогда будет - рай. Что, не верите? Правду говорю, ей-бо, правду.

Дня этого Петр ждал с нетерпением, часто ездил в Мураши, жил у Герасима по несколько дней. А что делал там - не рассказывал даже Валентине. А та вдруг заподумывала: не к зазнобе ли ездит Петр в Мураши? Думала и крестилась при этом: чего ей-то надобно, мало ли какая жизнь у Петра, она же отказала ему, а он такой, что любая девка за ним вприпрыжку побежит.

Сырым осенним днем вернулся Петр из очередной поездки. Уже смеркалось, лил дождь, грязь по колено - никак зима не приморозит землю. Петр ввалился в избушку, схватил единственной рукой Валентину в охапку и начал кружить ее по комнате.

- Ну же, Пётра, - отбивалась Валентина. - Опять чего придумал, да при девках? Да отпусти же ты меня, леший-лешачий! - рассердилась она не на шутку.

Анютка давилась смехом на печи, свесив русую голову вниз. Петр ей нравился, и она не понимала, почему Валентина его отвергает.

Наконец, Валентине удалось вырваться из объятий Петра.

- Ну, леший, чистый ведмедь! А наследил-то, наследил, грязищи-то нанес, - запричитала она, всплескивая руками.

Валентина ругала вполголоса Петра, а тот стоял перед ней счастливый, глаза его сияли голубым огнем на бледном усталом лице. Шинель в грязи, перемазаны штаны, на сапогах - пуды глины. Мокрый, измученный, а счастливый. Отчего бы?