- Пётра, а ты Ленина видел? - ей самой этот неведомый человек казался громадным, может даже намного громаднее Никодима, а уж дороднее того никого в деревне нет.

- Не довелось, - огорчился Петр. - Да и сама посуди, Ефимовна, где бы мне его увидеть? - Петр после своего неудачного сватовства окончательно стал звать Валентину Ефимовной. Так было легче и ему, и злые бабьи языки умолкали: уж если парень молодку величает, как старуху, по отчеству, то тут сердечной привязанности и на каплю нет. Вслед за Петром и другие стали Валентину величать так же. Она привыкла к этому быстро, не обращала внимания, будто так от самого рождения звалась.

- Эх, Ефимовна, - закружил вновь по избе Петр. - В Вятку мне надо, в Вятку! Знаешь, руки чешутся, большой работы просют!

- Пётра, а вот давеча мужики энтово твоего Ленина немечким шпиёном обозвали. Можа, правда? Вона как он супротив войны с немцами. Ведь это же против Рассеи, а, Пётра?

- Кто это сбрехнул? - загорячился Петр. - Я ему, подлюке, язык выдерну!

- Так… говорили, - уклонилась от ответа Валентина: не доложишь же ему, голове горячей, что сказал его отец, Никодим Подыниногин. И почему так Никодим ненавидит большаков? Наверное, за то, что обещают они землю поделить по совести, урезать, у кого лишку, а дать тем, кто не имеет землицы своей. Уж у него, Никодима, как пить дать - урежут. Вот бы ей, Валентине, от той землицы клин достался. Она не знала, чтобы делала с землей, но так хотелось стать землевладелицей.

Петр пробегался по избе, поостыл, сказал Валентине:

- Я, Ефимовна, в Вятку еду. Насовсем.

Решение в голове Валентины созрело мгновенно, она подскочила к Петру, обняла его, погладила по щеке:

- Пётра, миленький, возьмешь с собой и нас?

Петр покраснел, вспотел от неожиданной ласки, еле преодолевая желание схватить Валентину в охапку и целовать ее, целовать… Но Петр понимал, что ласка та вовсе не от любви к нему. Валентина всегда относилась к нему по-доброму, конечно, и любила, но то была вовсе не та любовь, которой ему желалось. И он пробормотал, извиняясь: