Рингель, рингель, розенкранц!

Рингель, рингель, райн!..

Цецильхен поет таким тоненьким голоском, что кажется - вот-вот он обломится, как острие иголочки! Мы кружимся сперва влево, потом вправо, потом опять и опять в обратные стороны. Конца этому веселью не предвидится. "Рингель, рингель, розенкранц! Рингель, рингель, райн!"

Наконец у Цецильхен начинает, слава богу, кружиться голова. Прикрыв глаза рукой с изящно оттопыренным мизинчиком, Цецильхен грациозно опускается в кресло. Но только я хочу воспользоваться этой удачей и исчезнуть, как Цецильхен раскрывает глаза и снова вцепляется в меня, как кошка в мышь.

- Ах, нэ-э! Ах, нэ-э! - говорит она певуче и перехватывает меня у двери.- Теперь я научу тебя говорить одно красивенькое-красивенькое стихотвореньице!

Вид у меня, вероятно, несчастный. Я явно не интересуюсь "стихотвореньицем". Поэтому Цецильхен пытается воздействовать на мое честолюбие:

- Придут гости - и ты будешь говорить это перед ними... И все скажут: "Ах, какая умная девочка!"

Я напоминаю ей, что гости были вчера и ничего я перед ними не читала. А если нужно, могла бы прочесть "Песнь о вещем Олеге"... Пожалуйста!

- Но ведь это по-русски! - не унимается Цецильхен.- А я тебя научу немецкому стихотвореньицу... Ну, будем же веселиться!

"Стихотвореньице" фрейлейн Цецильхен, если перевести его на русский язык, звучало бы примерно так:

Люби, пока любви достанет!

Люби, пока хватает сил!

Ведь день настанет, день настанет

И ты заплачешь у могил!

- Да, да,- со вздохом поясняет Цецильхен.- Когда умерли мои мама и папа, я так плакала, что все даже удивлялись! Вот увидишь, когда твои папа и мама умрут, ты тоже будешь очень сильно плакать.

Я не хочу, чтобы мои папа и мама умерли! Я соплю носом, я сейчас зареву на весь дом... Поэтому фрейлейн Цецильхен переводит веселье в другое русло.