Ей задавали вопросы. И Лизе не понравилось, что все они были с подковыркой. Словно ее подозревали в неискренности. Вскоре все выяснилось. Прошло еще два дня. Лизу снова вызвали на Лубянку. Но на этот раз ее встретил не Симаков, а другой, незнакомый офицер. Беседа, начавшаяся довольно напряженно, переросла в грубый допрос, и соратник, — как наивно предполагала Лиза, — едва не ударил ее. С трудом сдержался. За что?! В чем она виновата, Лиза не понимала, но и не удивлялась, она вполне ожидала подобного оборота. Вернувшись в общежитие, где ей выделили угол, она не могла сомкнуть глаз. В Москве ей стало страшнее, чем в Таллинне, среди своих хуже, чем с немцами — именно этого она и опасалась. Много ли времени прошло? Всего-то два месяца.

Февральское утро после допроса было серым и безрадостным. К общежитию подъехала машина, дежурный вызвал товарища Голицыну. Приготовившись к самому худшему, — к аресту, — Лиза спустилась. Но только вышла на лестницу — сердце ее радостно забилось. Внизу она увидела Симакова. Он ждал ее. Взяв под руку, повел в ближайший садик.

— Понимаете ли, Елизавета Григорьевна, — начал, как-то неуверенно, скованно. Галки горланили над головой на унизанных изморосью ветвях деревьев. — Тут такая история вышла. Даже не знаю, как и сказать вам.

— Вы говорите прямо, Николай Петрович, — попросила она. — Не стоит ходить вокруг да около. Меня подозревают в измене? Арестуют? Когда? — она спрашивала порывисто, нервно. — Вы тоже подозреваете? — резко остановившись, Лиза взяла его за рукав, заставив взглянуть в глаза. — Вы же все знаете, Николай Петрович, лучше других.

— Я-то знаю, Елизавета Григорьевна, — вздохнул Симаков, на его лице отразилось сочувствие, — за работу в тылу врага Вас хотели представить к награде. Взяли личное дело, и оказалось, что вы — дочь… ну, как это выразиться помягче…

— Как есть, — резко ответила Лиза. — Я дочь врага народа, что дальше?