Приблизился тот час, когда Бог его отцов излил на детей Эдома полную меру Своей суровости. Но он все еще не покидал своего дома, поджидая настоящего разгула чумы.

На третий день, вечером, явился некто, взломал дверь его дома и грозно молвил:

– Собирайтесь, Харон бен Израэль! Архиепископ велел вам тотчас же явиться к нему.

Душа раввина возликовала: «Враг твой болен и в предсмертном страхе вожделеет твоей помощи, но я не стану помогать ему и тем самым свершу приговор суда, на который Бог отцов моих – да прославится имя Его! – призвал этот город».

Он немедленно отправился к архиепископу, но с первых же шагов его поразило то превращение, что произошло с городом за это время. Все исполнено было запахом смерти! Теперь уже никто не бросался к нему с мольбой о помощи. Пораженные болезнью лежали прямо на дороге, не в силах даже поднять руки. Никто не заботился о них, ибо все боялись заразиться. Окна большинства домов были темны, только зловещая комета влачила за собою свой бледный хвост над гибнущим городом. Не видно было уже веселых плясунов и музыкантов – там, где, должно быть, водили последний хоровод, лежала на земле умирающая девушка дивной красоты с увядшим венком в слабеющих руках; никто из ее подружек и поклонников не отважился поднять ее. Тихо стало и в кабачках, лишь в одном из них дверь вдруг распахнулась, когда раввин проходил мимо, и на улицу выбросили труп, который тотчас же принялись терзать несколько бродячих собак. Время от времени проезжала мимо повозка, доверху груженная мертвыми телами; могильщики, сопровождавшие страшный груз, распевали кощунственные песни, чтобы заглушить ужас, который вселяла в них выпавшая на их долю жуткая повинность. Затем все вновь погружалось в леденящее кровь безмолвие смерти и тлена. Смерть упразднила все чины и сословия, стерла все различия; здесь уже ничего не значили такие понятия, как иудей или христианин, наступило царство безграничного равенства. Последние искры жизни, казалось, угасли – жива была одна лишь смерть.