Стояла зловещая тишина, как будто вымер весь мир. Лишь время от времени раввин слышал где-то в отдалении шаги – или это были отзвуки его собственных шагов? Или все же кто-то еще шагал сквозь чудовищную осиротелость ночного умирающего города? Может быть, какой-нибудь бесстрашный священник, несущий умирающим последнее утешение? Или это и в самом деле всего лишь отзвук его собственных шагов? Но нет, слух не обманул его: кто-то шел впереди. Кто-то, кто еще не был болен, – звук его быстрых упругих шагов отчетливо раздавался в ночной тишине – так мог ходить только здоровый человек.

У него больше не было сомнений: впереди кто-то шел сквозь густой мрак ночи. Но кто-то шагал и рядом с ним.

Чем больше раввин углублялся в смертельно больной город, тем труднее ему было наслаждаться долгожданным триумфом: великий час, который должен был даровать ему Бог его отцов, показал ему иной лик – и зрелище это оказалось ему не по плечу. Все меньше радовалась жаждущая возмездия душа раввина разворачивающимся перед его глазами картинам. Он говорил себе: «Вспомни, что ты – еврей, вспомни жестокости, причиненные твоим братьям и сестрам!» Но он уже забыл об этом. У него было такое чувство, будто рядом с ним идет его возлюбленная дочь и он слышит ее беззвучный, но внятный, ясный голос: «Отец, это люди, как ты и я. И враги – тоже наши братья…» С каждым шагом ему все больше казалось, что его любимая дочь сопровождала его на всем пути от самого дома, что она вовсе не умерла; а затем он вновь услышал ее последнюю просьбу: «Я вижу поцеловавшего меня – он смертельно болен… Помоги ему и его близким, чтобы смерть моя не была напрасной!..» И вдруг он увидел ее наяву, своими собственными глазами! Она стояла посреди гробовой тишины умирающего города, нежное, милое лицо ее с незрячими глазами было мягко освещено луной… Она стояла прямо перед ним, выделяясь из мрака, – так, будто, пройдя с ним вместе весь путь, она опередила отца и теперь поджидала его здесь. Стало вдруг тихо-тихо: шаги впереди тоже замерли.